Для съемки фильма достаточно одной стороны машины...

Лечиться - значит становиться легче-1

Tue, 01 Dec 2009 22:12:07 GMT

Наша норма - узкая вервь, на которой мы болтаемся над пропастью.
Удивительно, как легко можно оказаться по ту сторону.
Удивительно, как быстро можно потерять способность просто двигаться, просто говорить, просто дышать.
Успакаиваясь, начинаешь успакаивать себя. Так, словно наша нормальность основана на лжи.
Помогая другим, помогаешь себе.
Незнание - терапия души, как голод - тела.
Состояние абсурда - это когда Тебя воспринимают как мебель, а Твое желание проявить себя как человека стыдно.
Оценивать себя по тому, для кого я важен.

Старый блог

Wed, 09 Sep 2009 07:16:30 GMT

Я нашел свой старый блог (всего одна запись) - odissei_avgust.livejournal.com благодаря eva0002.livejournal.com/ (она задружила еще один мой старый блог, а я понял, что их можно вновь использовать). До того всерьез полагал, что ЖЖ убирает старые счета. Теперь нужно будет возрождать:) Основная идея блога была - описание игр, в которые я играю сам с собой когда-либо.

Перформансы

Fri, 28 Aug 2009 22:13:19 GMT

Завтра в Дворце искусств в 11.30 начинается фестиваль перформансов, и как всегда, я чувствую жжение и неуверенность в себе. Как сделать что-то действительно интересное? Как не пойти на поводу у желания забыть за интересным самого себя? Не слишком ли сильно мне нравится состояние неопределенности, чтобы его преодолеть? Не слишком ли велико искушение заключить себя в латы идей, чтобы ничего не бояться? Мне нужно срочно дать на все это ответ - в воскресенье - выступление

Сны

Fri, 28 Aug 2009 04:08:58 GMT

Я забыл телефонный номер, на который можно позвонить в прошлое...

Инд-4

Thu, 27 Aug 2009 05:03:09 GMT

151.

А обезьяны – с рождения монахи

152.

На барельефе сером Гамеш трет спину человеком

153.

Либерал – с утра, вечером – социалист, ночью – монархист

154.

Дождь запер в стенах едва намеченного монастыря, и мы орехи грызли сложных мыслей

155.

И не хотел бы быть буддистом, разве – Буддой.

156.

А гром и состоит из детских криков

157.

Все повторенья сна уводят дальше, что привыкаешь прочее терять

158.

И воды плача мне не остановить – полна огня желаний

159.

Ты плачешь потому, что есть не можешь, я же – потому, что съел уже

160.

Здесь заново учиться надо и спать, и есть, и радоваться жизни

161.

Индия – друг одиноких сердец

162.

Кто денег больше платит, и свободой, и теплом поплатится

163.

Мы – замороженные личинки переживаний, больные долгою дорогой.

164.

И храмы – подреберное нутро с одним большим лишь сердцем

165.

И накричал я на ребенка с протянутой рукой…

166.

Лето – медитация, в которой освобождаешься от желаний, терзавших год Тебя

167.

Как ценим мы улыбку и ответ, как скушен мир нам полузабытья

168.

Недостаточно безумны для банальности, недостаточно честны для смелости, но достаточно открыты для открытий

169.

И стали все намного ближе друг к другу после забытья

170.

А после утренней ночи настал обычный день, чуть больше лишь тронутый мыслями о солнце

171.

Все вперемешку в Ганге: люди, лодки, белье и трупы, мысли и мечты, надежды, страхи и молитвы, любовь и мы с Тобой.

172.

Лишь тонкий тут найдет проход к реке священной

173.

Отказ от зла мне оставляет свободу так, что голова закружится от выбора и меры ответствия, что мне дана собой

174.

Как тот, кто не ждал, был испуган, как тот, кто не ведал был рад, мы были с Тобой близко рядом, но техника вносила разлад

175.

Глубоких мыслей молчанье подобно звону пустоты, не следует смешивать их, но радоваться свету и битве теней

176.

Так привыкли к неважному, что не способны видеть существенное

177.

Современный человек легче примет, что он – лишь знак, чем признает, что в нем есть много такого, о чем нельзя сказать

178.

Вначале те, кто видел важным все. Потом появились те, кто говорил, что прежде всего – духовное, а затем – сказали, что духовного нет. Тогда возникли те, кто утверждал ценность материального, а после те, кто декларировали, что материального нет. Теперь свидетельствуют, что важнее всего языковое, но когда появятся те, кто манифестирует, что и его нет, о чем нам останется болтать дальше?

179.

Истина не проста, но она не сложна. Ложь проста и сложна. Истина чиста от простоты и сложности.

180.

Знающий слова знает, что они ничего не значат. Значит то, что за ними стоит. Многие слова объясняют одно, как и разные одежды облекает одного. Если мы не можем увидеть его без одежд, значит ли это, что есть лишь одежды?

181.

Угадай за складками слов мысли. Угадай за складками мыслей себя.

182.

Мы столь привыкли видеть себя различно, что как нам увидеть себя, а не сплошные различия?

183.

Свобода – власть над собой

184.

Странные идеалисты, заявляющие, что мысли зависят от дыхания

185.

Неведение – всегда уже заблуждение

186.

Заблуждение, не признающее своего неведения, страшнее всего

187.

Отречение и очищение особенно актуальны там, где много предложений и людей

188.

И как далек наш дух от души!

189.

Фундамент, окна и двери, а как же крыша?

190.

Другая выбрала игрушку Твою, но это – только сон

191.

Любое правильно осуществленное действие – медитация. Любое неправильно осуществленное действие – ритуал

192.

Понять, что другие могут что-то, чего я не могу, сложнее всего. Понять, что я могу что-то, чего не могут другие – значит начать помогать им.

193.

Себя не знаешь…

194.

А атеисты живут по дельтам священных рек

195.

Как страшно жить там, где еда столь тяжела, что спишь потом полдня

196.

Никто из европейцев не согласен, что место человека так ничтожно

197.

Шестипалый прыгал на моем колене, пока просыпался во мне дракон

198.

В еде привычной много грязи, как много грязи спит на площадях

199.

Заснули под звездами, проснулись под птицами, помахали им руками, они улетели – мы – живы.

200.

Мы вдалеке ищем себя, но находим дома

Инд-3

Wed, 26 Aug 2009 07:24:56 GMT

101.

Скрип выводит на поверхность, пока не появляешься мне Ты

102.

Тут отрицаний полон я, и в каждом – «нет» себе

103.

А город – концентрация, излишков сотворение и грязи

104.

Пространство города – случайность, искушенье и свобода, поглощает деревню как меру необходимости, морали и природы

105.

Размываются мысли дождями, прорастают слова сорняками

106.

Хотим мы больше, чем творим – в желаньях боги, а в делах – листва

107.

Прополз по водопаду поезд, напившись слегка воды

108.

Еды как яда много тут не ешь

109.

Сошли на берег, монастырь с собой неся

110.

Упруги ночи жарко-влажные, отталкивают плачущее тело

111.

Посадки редкие, и скучные полеты

112.

Тоннелей на пути тут как браслетов на руке смуглянки

113.

А горы взрезали тут брюхо облакам

114.

Бордовой каской тут цветок банана, под ним уж высятся ростков ряды

115.

Дороги нет тут, но одна дорога

116.

На память отшибают путники себе округлости грудей прекрасных куртизанок

117.

Река уносит все: волненья, время и трупы вдаль

118.

Вдруг все закрылось, только дождь и жажда мыслей

119.

Дела тут словно лотерея – кто знает, сделается ли.

120.

Кто ищет тут себя, себя теряет или уже нашел

121.

И прежде, чем писать он ад, отправился в Бомбей

122.

Столицы делают дела отчаянно тяжелыми

123.

Мой дух вскипел, но лишь испуг в глазах у невиновных

124.

Здесь можно в дороге родиться, прожить, постареть, умереть

125.

Индия – учитель эмоций

126.

Мумбаи – смесь разных городов хмельная

127.

Ничто не супротивится воде, несущей черное и зелень

128.

Долгий путь – сумасшествие, в котором ценна и похоть – что-то от человеческого в нем

129.

Здесь сильного рука – закон, но отмахнуться все же можно

130.

Мелкими выгодами вымощен путь к нищете

131.

Сначала перестанешь время считать тут, после – деньги, и, наконец, себя.

132.

Теперь я стал пугать людей, чтоб быть собой

133.

Кто путешествует вначале собирает, затем он выбирает, наконец, он раздает себя

134.

Стихает гром дороги, и – тихое прозрение себя

135.

История окаменела, сбросив жизни груз

136.

Полезен гель от комаров, но где достать нам средство от людей?

137.

Он шел от нас поодаль, что хотел – украсть ли, получить, иль просто быть неподалеку с чем-то незнакомым?

138.

Дала Ты зрелище тем детям и еду, себе оставив только палочку одну

139.

Геккон застыл, и взглядом рыбьим приковывает взгляд к себе

140.

Эхом отразишься тут от каждой стены и к себе возвратишься

141.

Спокойствие из камня глядит в себя, вокруг бушует жизнь

142.

Два солнца каменных затмят одно другое

143.

Поверх глаз жизнь оставила ряды домов

144.

Искусство деньги получать – умение поддерживать границы

145.

У акробатки русской не получился номер, у меня – быть безучастным

146.

Мы говорили: он – себе, и я – себе, и так – дорогу.

147.

Ходил я стрелкою часов вокруг пустого центра.

148.

Прохладой проникающей средь каменных лесов живой ручей и радуга у устья

149.

Живя серди цепей, не забывай, что это – только отдых

150.

Здесь страха нет, и нет проблем, поскольку нет людей. И все же.

Инд-2

Wed, 26 Aug 2009 06:35:29 GMT

53.

Шагами измеряет этот рай, дымя, брадатый стоматолог

54.

А океан подкрасться любит сзади, слегка пеня

55.

Когда навстречу пять красоток выходят, ожерельями звеня, все то, чего Ты хочешь – скрыться от них в бамбуковом лесу

56.

Извечной жвачкой буйвола все километры нашего пути

57.

Воздушными корнями душит дерево себя

58.

И вдалеке друзья – во всяком взгляде

59.

Кроят часы известной мерой, нам не подходящей

60.

А в сумерках еды не пробуй, там уж город

61.

Найти себе здесь место – сложная задача: Ты – словно нить, а, чтобы выжить, нужно все давить

62.

Потерянные души бродят тут, не находя себя и ни других, но только встречи миг дает магнит

63.

В оранжевых лужах по красной земле – желто-ало-рыжей техники гнездо

64.

Вокзал как место встречи ржавых и начищенных до блеска людей

65.

Ты индуистским божеством сидишь, едва доступная, но снизу видны мне пальчики Твоих прелестных ног, до них дотронуться могу я

66.

И украшения – вои оковы, как моя свобода – бездомность

67.

Мусульманки как черные точки в предложениях индусских одежд

68.

И каждый день тут праздник, - и похмелье, и цветы поверх забот

69.

Мне на секунду показалось: я дома, гости – все вокруг

70.

Игривые красотки любят, когда играешь ими Ты

71.

Здесь красок жизни столько, только оступись – утонешь

72.

Дела здесь ценятся не меньше денег

73.

Теряя кошельки, находишь веру в людей

74.

Не различить здесь камень и живое, как дыхание и жар свечей

75.

А обезьянам храмы – это горы, как люди – стрекочущие большеглазки

76.

Важно понять, что мучить себя не следует, и даже если.

77.

приобретая, Ты теряешь

78.

Хвостами связи вьют средь каменных яиц

79.

И, глядя вдаль, не замечаешь красот событий много под ногами

80.

Бай-бай ба-ба (и это – не мое)

81.

Над всей землей здесь властно стоит сей серый туалет

82.

Советуешь Ты делать нашивку мне за каждое Hello, а я вот думаю, что лучше штопать сердце

83.

Как ненавидишь тех, кто улыбаясь, идет к Тебе издалека

84.

Мельчают храмы все пока не обратятся в пыль долины

85.

Кактус не взяли, сердце наш кактус

86.

Святой позирует за деньги, торгуясь

87.

И горы – онемевшая капель, среди которой зубы человечьих домов

88.

Я плавал в решете, слегка подмочен в основанье

89.

Пышны тут формы только на рельефах

90.

Плач смешан детский со стонами коров, воспоминания – с фантазией, а страхи – с желанием

91.

Учил ребенка, в это время обезьяна, приняв меня за маму, нежно обняла

92.

Того, кто дал законы Индии, озолотили за решеткой

93.

Все время оставляем мы жизнь на будущее, на потом – на фото

94.

Арабы – мастера закрытых раев

95.

О, сколько было их, искусных движений рук, пока запели души!

96.

Сорвали шапки длинноосые здесь с храмов и венчает небо

97.

И ванны уходили вглубь пещер, чтоб мылись тут нутром земли

98.

Среди забытых храмов притулились цветастые святилища-грузовики

99.

Здесь палочник кустится, а полицейские играют в палки

100.

Пишу, болтаясь я вовсю на нити тонкой сна и яви

Инд-1

Tue, 25 Aug 2009 07:38:55 GMT

Остриями капель запахи прибиты к земле

Ужас чужого убивает поэтику

Некоторые места на земле кажутся более незнакомыми, чем иные планеты

Мое дитя: не слушая, стремилась, не слушая, плачет

Мусульмане – привратники знакомого мира и сторожа необъяснимого

Есть индийское – быть факиром

Страх рождает черствость

Главный контраст: мы и Индия

Бедность – потеря времени, Индия живет в вечности

10.

Английские надписи как только терапия туристов, за ними все равно ничего не стоит

11.

Поезда тут стоят. Как тут стоят поезда!!!

12.

Здесь и едущий поезд стоит

13.

Люди столь разными глазами смотрят на Тебя, что с трудом понимаешь, что есть еще люди

14.

Где время растягивается до бесконечности, там смерть – избавление

15.

Европейский стиль тут – унитаз

16.

Царство запахов и пыли

17.

Рождает многое индийсая земля, но редко – цвет улыбки

18.

Индийский английский как песня богам

19.

Индия наполняет, хорошо бы не взорваться

20.

Не заметишь, как время кончится

21.

В красной воде тонет зелень. В зелени тонут мечты

22.

В индийском унынии помогают мысли о роботах, как на работе – о любви

23.

Болота выступают из тьмы, треща и булькая в ночи

24.

Осиротевший поезд без конца вопит в ночи

25.

Душа несется на всех парах по дорогам тела

26.

Закрыты двери, заросли все окна – мы ищем тут приют любви

27.

И техника откланялась от влаги

28.

Здесь каждый встречный брат Тебе и дядя, но европеец – это сам Ты

29.

Мешаю пот с дождем, а со снами – страхи

30.

И танк не ест тут мяса, он – без пушки

31.

Собачья жизнь собак, а ночью они есть демоны

32.

Я выгнал из дома прекрасную семью – гигантских тараканов из белья

33.

Внезапно гаснет все, и светит только сердце

34.

В музей не забирай живые души

35.

А облака есть просто очень высокие волны

36.

Миссионеры, потом – бизнесмены, военные, и, наконец, те, кто ищет себя

37.

Живое тут ломает любой порядок

38.

Красные реки и крыши плывут мимо зеленых гирлянд и цепей

39.

Остры гудки, как пища

40.

Индийский суп как нож чрез горло

41.

Красотки из сандала в паутинах сари

42.

Рогами синими тут держат небо буйволы

43.

И медленно природа съедает церкви

44.

Какой же смысл тут находили в христианстве?

45.

И золотым жуком укрылся в алтаре святой

46.

Религия – игра в цветастых кукол

47.

Здесь узость улиц – следствие худобы

48.

Христианской йогой заняты тут португальские индусы

49.

В витье опасных вод запуталась змея

50.

Кокос как мяч, нога же бита

51.

Волос плетенье путает муссонный бриз

52.

Белей церквей тут лишь улыбки

День Рождения

Mon, 10 Aug 2009 04:47:05 GMT

Первый День Рождения, который за долгие годы я провожу в дома. А потому он начинается с размышлений о Дне Рождения, а отнюдь не о том, как пересечь границу или как не встретиться с гюрзой или бомбой. И думаешь о своих желаниях, которые могут исполниться. Хочется, конечно, поздравлений, и от тех людей, от тех людей, которые рядом и от тех, которые никогда меня не поздравляют в силу тех или иных причин. Хочется еще много такого, что вызывает длительные размышления о себе. На прошлые Дни Рождения я придумал поздравлять друзей - снимается фактор внезапности, зато получаешь поздравления. Может быть, и сегодня, если солнечные лучи не расслабят через меру. Но прежде всего я понимаю, что у меня есть одно желание, которое так сложно выполнимо, потому что это желание к самому себе - желание быть в самом дерзком смысле этого слова. Я и сам не знаю, чего я точно хочу. Но я хочу хотеть, хоть в этом я противостою логичным рассуждениям буддистов. И еще я так люблю Вас. Только очень длинное испытание, данное мне как путешествие в Индию, позволяет понять, как любишь близких и далеких, тех, с кем связан, вне детской риторики. С возрастом любовь становится больше и всеохватнее. С Днем моего Рождения!

Indija - strana, v kotoroj grustit po domu nachinarsh srazu

Sat, 11 Jul 2009 12:58:49 GMT

No vozmozno takze, chto Indija - strana, pokinuv kotoruju, grustit po nej nachinaesh srazu

История об оптимизме

Sun, 28 Jun 2009 04:06:32 GMT

Один мой знакомый преподаватель в грусти своей спросил другого: "Что такое оптимизм?", и сам стал быстро отвечать, что, мол, нет никакого оптимизма, что это - глупая позиция, в которой мы забываемся, еще что-то в том же роде. Другой преподаватель достал листочек, на котором студенты написали изысканную благодарность ему, и зачитал, и сказал потом: "Ну что я могу сказать об оптимизме?" Последующая речь его была также весьма мудрой, но именно этот аргумент был основным - если делаешь благо другим, то в самом этом и есть оптимизм. Если улыбаешься миру, то он улыбается Тебе. И при этом совсем не думаешь, как называется эта позиция, или не настраиваешь себя. Делая для себя и других жизнь радостью, разве будешь заботится о доказательствах и обоснованиях?
Или вот еще. Однажды, пока я учился в университете, я пришел на лекцию на час раньше из-за проблем с переводом времени. И меня это не расстроило, несмотря на раннее утро и субботнюю безлюдность. Потому что лекция ждала меня хорошая, и я этот час с удовольствием ходил и думал о ее предмете. Как выше мог бы оценить я лектора (В.Федосика)?
Слова - одежды переживаний, без которых мы их стыдимся. Но решают все не слова.

Утро - истина бытия

Sun, 28 Jun 2009 03:48:11 GMT

В этом невозможно себя обмануть. Утро - действительная оценка своего бытия в его полноте. Если просыпаться не хочется и делаешь это с натугой, то значит, что-то не так. Наоборот, счастливый человек просыпается с радостью, с улыбкой встречая себя самого.

Дороги...

Mon, 22 Jun 2009 19:33:17 GMT

Всякий раз, когда едешь куда-то, как в омут головой, теряешься в страхах. Но потом перестаешь бояться. Путешествуя по миру, сужаешь область своих страхов. Свобода - отсутствие страха. По крайней мере, нужно уметь обращать свой страх в выгоду. Например, в литературу. Или - в очищение себя. Каждый раз, пройдя через горнило страхов и непредсказуемого, бытия, от которого никуда не скрыться, вновь обретаешь себя по ту сторону шелухи мира. Именно страх за себя дает понять, кто я есть. Я - не любитель ТВ (я его выбросил), полагающий, что знает как что-то делать лучше всех. Но я еще, пожалуй, мог бы сказать: "я тут бояться бы не стал". Есть разница, когда Ты тут. Мне как всегда дико страшно. Но с каждой поездкой страх немного притупляется. Возможно я когда-то научусь умиляться испугу других при виде ядовитых змей или хотя бы не буду хвататься за камень, когда ночью километрах в ста от города кто-то начинает ломиться в мое жилище. Но пока я таков, каков есть. И я еду.

Фурс

Fri, 05 Jun 2009 07:44:19 GMT

Что важно делать, делай сейчас, завтра может не быть.

Это был философ. И это был человек, за которого меня принимали. Это было комплиментом всегда. Но я понимал, как я недостоин такого сравнения. Но иногда я узнавал, что даже некоторые мысли у нас были одни. Это не странно. Ведь он – мой учитель. На лекциях я прохаживаюсь по аудитории и говорю без конспектов потому, что так делал он. На семинарах я лаконичен (но не всегда) и иногда позволяю себе острую шутку потому, что так делал он. В размышлениях я все время возвращаюсь к тому, что значит философствовать, и предпочитаю вопросы ответам также поэтому. Но чтобы быть достойным этого сравнения, чтобы быть достойным этого учителя, я должен был бы сделать много большего.

Он все время спрашивал нас, стоило ли нам идти в философию. Можно было стать хорошим художником, предпринимателем, журналистом. Философией нужно заниматься, когда не можешь ей не заниматься. И всегда думать, что значит – философствовать. Он хотел сделать философию понятной и полезной. Он серьезно относился к этому, но глаза его всегда улыбались.

Когда мы начинали, он и был нашей философией. На первом курсе я всерьез принимал его фамилию за название предмета, и даже как-то расшифровывал, кажется, философский углубленный рациональный семинар. Мне не стыдно говорить об этом сейчас, потому что, наверное, я расшифровывал правильно.

Я старался с ним общаться, но все время попадал впросак. Его молчаливая улыбка и провоцировала мысль, и оценивала ее достоинство. Чтобы философствовать, нам нужно было преодолеть его молчание. И сейчас нам снова это нужно.

Мне кажется, он делал больше, чем получал признания. Он был важен для нас, но мы редко об этом говорили ему. В этом благоговейном молчании мы оценивали достоинство его мысли. Но сейчас об этом нужно говорить.

Этическая шкала

Thu, 28 May 2009 14:21:47 GMT

Оценивая действия людей, нужно учитывать, что есть четыре идеальных типа людей. Добрые на все отвечают добром, злые - на все злом, нейтральные отвечают добром на добро, а злом - на зло, наконец, безумные отвечают злом на добро, а добром - на зло. Каждым действием своим мы все более квалифицируем себя как один из типов, а свобода состоит в том, что в любом случае остается возможность иного.

Полтика

Mon, 25 May 2009 04:23:46 GMT

Основной вопрос политики - вопрос о едином и множественном. И поскольку вопрос этот - философский, политический процесс не дает никакого положительного ответа на него. Зато политическая практика хорошо проясняет то, какого рода ответы на этот вопрос губительны. Но истину не выстроить из одних ошибок.

Чувство свободы

Mon, 25 May 2009 04:11:15 GMT

Свобода от сожалений - важнейшее свойство счастья

Сны говорят

Sat, 02 May 2009 05:58:23 GMT

Сны действительно открывают многое, нужно лишь правильные вопросы задавать. И еще - наше сознание есть примитивизация духовного опыта, потому правильную интерпретацию лучше искать во сне же. И тогда, к своему огорчению, можно открыть, что вспоминаешь не потому, что очень хочешь увидеть, а потому, что есть некоторая потребность в страдании. А страдать можно по-разному, и, возможно, лучше это делать красиво, чем бездарно, но уж точно не следует красотой оправдывать страдание.
Мне нравится наивность и прямота некоторых людей. Нужно приобретать от других то, что нравится.

Выводы

Mon, 27 Apr 2009 20:44:08 GMT

1. Ничто так не помогает раскрыться человеку для другого, как путешествие
2. Люди с удовольствием платят за яд, обосновывая это совершенно различными способами
3. Для некоторых людей весь смысл действия - в том, чтобы сказатьо себе нечто новое
4. Природа может быть действительно чужой и пугающей
5. Некоторые сочетания цветов заставляют вздрогнуть что-то внутри
6. Это имеет звук
7. Иногда забываешь, чего пугался, и больше не боишься - следует почаще забывать о своих страхах
8. Быть героем - хначит жертвовать собой ради другого, быть настоящим героем - значит жертвовать собой ради возможного другого
9. Роскошь добродушия
10. Когда желание превышает чуткость легко жить, но сложно ужиться.

Еще немного студенческого юмора

Tue, 14 Apr 2009 12:43:43 GMT

Из Религиоведения:
_ Иудаизм - это поклонение Богу, которого зовут Иуда.
_Христианство возникло на иудейских островах... то есть на востоке Российской империи
_Иудаизм - это отрицание Бога
_(Об иудаизме, из письменной работы, орфография не корректировалась:) "Отличительной особенностью является ношение чебчиков и пейсеков. (...) Считается, что еврейский народ возник с помощью Маисея, который вел народ к земле обитаваной в течении сарака лет . (...) У евреев считается, что каждый человек для своего очищения и признания должен пройти путь хреста."

Еще из Эстетики (письменная работа): "Мужским идеалом была так званая статуя "Дискобол". Это был высокий мужчина с хорошо развитой мускулатурой. В Греции считалось неприличным быть не загорелым. Также женский идеал в Греции для меня притягателен. Это стройная девушка с хорошей фигурой. Их идеал схож с современным 90-60-90".

п.н.Студенты грозились, что если я буду это вывешивать, то и они вывесят коллажи с моими фото. Так что цитировать студентов становится опасным:)

ПИСЬМО ВТОРОЕ. О ЧЕЛОВЕКЕ

Sun, 12 Apr 2009 05:50:02 GMT

Начиная эти письма, я первоначально хотел выстраивать их в систему, например, в соответствии с предметом. Эта жажда системности – философское честолюбие, следствие уважения к фундаментальности, что сродни желанию прозаика писать именно романы. Но с легкостью отказываюсь я от этого, поскольку полагаю, что наилучшая система складывается сама собой. Добавляет мне уверенности в этом случае то, что проблема человека – основной вопрос философии, по крайней мере, человеческой. Подобно Канту, я считаю, что прочие вопросы в философии сводятся именно к цели прояснения сущности человека. Это относится и к марксистскому «основному вопросу философии», поскольку он вне человеческого мира схоластичен, к тому же не всегда описываем корректно (ведь и идеалисты могли бы заявить, что «бытие определяет материю») и запрещен наукой (причина всего – за «планковским пределом», и представить ее через аналогию с известным нам миром нельзя). Но если вопрос о человеке – основной вопрос философии, а философия есть собственное дело человека, то, стремясь рассказать Тебе о человеке, я буду говорить в основном лишь о том, что Ты и сама знаешь, и к тому же в определенном смысле похищать часть Твоего философствования, и тем самым – человечности. В большинстве случаев философы компенсируют первый грех оригинальностью рассуждений, а второй – утверждением их общезначимости. Я же, поддавшись первому, буду все же предполагать, что мои рассуждения значимы только как повод Твоего собственного философствования об этом. Потому я буду предполагать, что я описываю именно свой опыт, причем так, как делал бы это для того, о ком я бы точно не мог сказать, человек ли он, или какое-то иное существо.
Впрочем, это размышление не совсем оригинально. Посылая космические аппараты программ «Пионер» и «Вояджер», ученые снабжали их пластинками с информацией о человечестве. Эти пластины содержат изображение людей – мужчины и женщины, звуки из нашей жизни – плач ребенка, приветствия, музыка разных народов, шумы, описывались также и наши фундаментальные знания. Эта информация показалась ученым более важной для представления о людях, чем абстрактные рассуждения об их сущности, поскольку система категорий, используемых нами в самоосмыслении, столь специфична, что может быть совершенно непонятной или невнятной для других цивилизаций. Чего стоит одно описание человека как разумного существа, направленное адресату, способному прочесть послание, только если он также разумен, хотя может и не быть похожим на человека существом? Отправляя послание, люди надеялись, что разум свойственен не только человеку, и эта надежда, возможно, определяет человека не меньше, чем наличие самого разума. То, что мы пытаемся общаться не только с теми, кого знаем, но также с теми, кто, возможно, будет существовать тогда, когда нас уже не будет, показывает, насколько важно для человека общение, даже и не приносящее выгоды.
Но и этот случай не уникален. С древности люди пытались общаться не только с другими людьми, но и с духами, богами и Богом, с растениями и животными, с небом и морем, и вообще со всем, что как-то выделялось в мире вокруг человека. Конечно, описывая себя тем, кому известна наша природа, например, духам усопших или ангелам-хранителям, человек описывал себя лишь индивидуально, говоря о боли и страдании, или радости и удовольствии, и совсем не думая, что тем самым он представляет людей в целом. Но и в этом люди восходили до раскрытия собственно человеческого в себе. Ярким случаем такого обращения явилась «Исповедь» Аврелия Августина. Бог, конечно же, знает, кто такой человек, но, обращаясь к нему, человек проявляет себя в своей сущности, как человека, причем в большей степени для самого себя. Человек может даже исповедоваться лишь самому себе, как в случае «Рассуждений к себе» Аврелия Марка. Это важно потому, что человек – слишком сложное и многообразное существо, чтобы просто понять самого себя, а потому требуется долгий путь самосознания, чтобы раскрыть то в себе, о чем никогда и не думал. Страшащийся открывает в себе бесстрашие, и может уже не понимать, почему же он боялся, но и бесстрашный может понять всю глубину ужаса. Открывая в себе ранее неизвестное, человек становится ближе другим людям, и дальше от того наивного образа себя, которое выносит из детства. Становясь личностью, человек оказывается по ту сторону разделения индивидуального и общего, и тем обретает статус собственно человека. В сущности, вся жизнь человека есть такая исповедь в обращении к бытию, в котором он и становится собой.
Но поскольку я не смог бы запечатлеть и представить Тебе всю свою жизнь, я ограничусь более простой задачей, а именно – обратиться к Тебе, проявив в себе человеческое и осмыслив это проявление, отринув страх наивности и желание спрятаться за делами или мыслями других. Впрочем, если мне придется сказать нечто такое, что уже сказано другими, я не стану этого стесняться, что позволяет мне эпистолярный жанр. Я попробую обратиться к Тебе так, будто не знаю точно, человек ли Ты или нет, а сделать мне это будет несложно, поскольку иногда мне думается, что точно я не знаю, человек ли Ты или ангел, воплотившийся в тело лишь по видимости. Вот я касаюсь Тебя, и чувствую, что Ты существуешь, но лишь только отвожу свою руку или взор, как мне кажется, что Ты – лишь дерзкая моя греза наяву. Я говорю с Тобой, но стоит мне замолчать, как уже не знаю я, знаю ли я Тебя, или Ты – лишь предположение, сплетенное мной из всего, что я слышал. И, потому, стоит, наверное, начать все же не с себя, а с того, почему я все же знаю Тебя человеком. Я смотрю на движения Твои и взгляд, в котором я прочитываю заинтересованность в происходящем. Я вижу в Тебе человека по силам, направляющим взгляд или руки Твои, хоть и не стоит отрицать, что был бы напуган я, если бы увидел то же не в человеческом теле, а в ином. Бывает, видишь что-то очень похожее на человека – манекен, изображение или отражение в зеркале, и пугаешься, когда понимаешь, что это не человек. Откуда этот испуг? Мы пугаемся и если вообще то, что полагали неживым, оказывается живым. Если мы считаем, что предмет полностью подвластен нашим движениям, а он оказывается движущимся, да еще и по своей воле, то нас страшит именно наша ошибка восприятия, что сродни головокружению, в котором открывается то, что мы недостаточно хорошо владеем сами собой. Иногда это может таить в себе и реальную опасность, если палка оказалась змеей, но в большинстве случаев мы пугаемся просто ошибки. Определенная мера такого испуга может касаться и обратного, когда мы принимаем неживое как живое, и в этом еще есть и переживание смерти, которое, очевидно, глубже, чем просто ее осознание. Но все же, наверное, в испуге нашем по отношению к манекену, воспринятому как человек, есть не только переживание несоответствия реальности и скрытого страха смерти. Почему, например, мы гораздо легче относимся к тому, что принимаем за живую птицу ее чучело? Конечно, относительно человека ошибка больше, ведь я сам человек, и воспринимая другого, я словно бы проникаю внутрь его, чувствую, как я бы двигался на его месте, или как двигались бы те, кого я знаю. Это касается меня самого и человеческого во мне, а не только лишь как если бы я обознался и принял незнакомца за знакомого. К тому же если то, что я переживал изнутри – не просто нечеловеческое тело, но мертвое тело, то я столкнулся вплотную с переживанием своей конечности и смертности. И в том, и в другом я переживаю кризис опыта человека. Я думаю, что знаю людей, но не знаю. Я думаю, что неизменно жив, но всегда на грани. Я думаю, что я человек, но я не только человек. Или, точнее, я именно потому человек, что я не только человек.
Мы привыкли придавать большое значение видовому признаку в определении человека, совсем не обращая внимания на родовой. Мы говорим: «разумное существо», и оскорбляемся, когда нас называют животными. Мы привыкли к своей уникальности, нас покоробит сравнение с млекопитающими или обезьянами. И тем мы словно бы отвергаем то, что знали еще греки: человек есть средоточие всех сил в природе. Тело человека относится к минеральному, растительному и животному царствам, а потому человек не исключен от природы, но заключает природу в себе. Разве не потому, что человек относится к природе, перед ним столь живо стоит проблема смерти? Но то, что я – не просто разумный, но и средоточие всего мира, еще не все. Я открыт будущему, тому чего еще нет, или есть только потенциально. Человек – воплощение возможностей, или реализуемая виртуальность, причем всегда это возможности мои собственные, хоть далеко и не всегда достижимые. А потому вряд ли стоит говорить об альтернативе души и тела, хотя все же она всегда выступает фоном для разворачивания человеческого, а потому можно сказать, что человек – существо двойственное, или еще диалектическое, т.е. совмещающее противоположности. Человеческое имеет прямое отношение к выбору, причем лишь тогда человек остается собой, если, делая выбор, он остается свободным. Обращаясь к Тебе, если я не знаю, человек ли Ты, или кто-то другой, кто может это прочесть, я все же подразумеваю, что Твоя возможность понять меня связана с той самой человечностью, о которой я говорю. Возможно, о человеке можно говорить только с человеком. Но если я все же не уверен в Твоем отношении к человечности, то я просто должен попытаться указать на нее примерами или описанием своего опыта, чтобы Ты бы смогла уже сама сделать надлежащие выводы в Твоей собственной системе мышления. Но, поскольку я все же философ, то я попробую сделать выводы, которые бы Ты смогла понять, будь Ты тоже человеком.
Говорят, что я когда-то родился, и рос, хоть я и не помню этого. Мои воспоминания складываются скачками – тут я почувствовал себя неудобно, потому что поступил не так, а там я почувствовал радость, потому что реализовал то, что другим не приходило в голову. Наиболее ярко запомнились моменты, связанные со стыдом, причем стыд далеко не всегда связан с Твоим действием, иногда стыдно за другого, а иногда также и с тем, как неадекватно воспринимают Тебя. Можно было бы даже сказать, что человек – существо стыдящееся. Но также часто вспоминаются и моменты, связанные с удивлением и огорчением, желанием или гордостью. Потому, не менее важно, что я как человек был существом открывающим, находящим новое. В какой-то момент такие включения в реальность, назовем их – сознание, стали более или менее постоянными, но в этом опыте не хватало внутренней речи. Я думаю, что это правда, что многие люди не мыслят постоянно, а только время от времени. Когда-то я очень удивился тому, что часто ловил себя на нехватке мысли. Но постепенно я стал размышлять постоянно, хоть и далеко не всегда мысли эти были глубоки, чаще касались они любви и творчества, и, очевидно, реже, чем следовало – дел или учебы. Исходя из этого, можно сказать, что человек – существо, говорящее с собой, но и это не все. В этом опыте время от времени вспыхивали особые моменты, когда я вдруг обнаруживал странную четкость всего происходящего и моего пребывания в нем, оказывался по ту сторону привычных целей и желаний, а запоминал эти моменты я по тому, на что я смотрел. Будь это лужи на асфальте, сбитая кровать или муха на потолке, я всякий раз вспоминал, что такое было раньше, и складывал все такие опыты в некую цепь, в которой сложно усмотреть какую-либо логику. Этот опыт был связан со страхом небытия и чувством преходящего, осознанием уникальности своего Я, а равно и мира вокруг. В целом, все же этот опыт так и остался спорадическим, но важным для меня потому, что он задавал мне образец очевидности, вырастания из себя обычного. Я не уверен, что такие озарения существенно повлияли на мое становление как личности или как философа, возможно, это были просто моменты искажения привычного сознания, как бывает у слегка пьяного человека, который вдруг почувствует всю вещность мира, потрясаясь ей. Но все же мне кажется, что эти прозрения имеют прямое отношение к человеческому, поскольку самосознание вряд ли можно свести к простому отнесению к себе ряда признаков. В определенном смысле такие переживания глубже всякой самоидентификации, поскольку в них человек открывает то, что можно сказать о себе и о мире только с большой мерой условности. Потому я скажу, что человек – существо глубоко сознающее себя, но, как только я более подробно начинаю на это смотреть, то понимаю, что столь же важны и другие аспекты жизни, о которых следовало бы поведать Тебе, чтобы показать человека в себе.
Открывая себя, в какой-то момент я осознал, насколько нуждаюсь в общении. Я всегда был немного одиночкой, и потому страстно тянулся к другим людям. Мне кажется даже, что такая потребность многих людей толкает на глупые поступки, о которых потом им приходится сожалеть – и все потому, что мы недостаточно хорошо понимаем, как правильно создавать диалог. Мы, например, часто подменяем банальным сексом или пьянством тягу к духовному единству, и тем оказываемся еще более одинокими и циничными. Мне всегда нравились люди, которые понимали друг друга с полуслова и постоянно делали жизнь друг друга насыщенной и яркой. Дружба, которую я испытал, была не очень насыщенной и долговечной, хоть я и ценю до сих пор ее как один из важнейших даров жизни, хоть и не такой, ради обладания которым следует пожертвовать всем. Не скрою, что иногда друзья, с которыми я по разным причинам расстался, приходят ко мне во снах, наполненных грустью расставания.
Наиболее глубокую дружбу я открыл в любви, и я вряд ли способен представить себе любовь иначе. Любовь была всегда для меня тем, без чего я не мыслил себе человеческое. Любовь – это мир, в котором время делится на предвкушение встречи и ее впечатление, сама же встреча – словно вне времени, в вечности, подобной мгновению; пространство меряется расстоянием до любимого и направлением желания; все состоит из следов и пустоты, все значимо как ведущее к или от. Находя себя в этом мире, одновременно и теряешь себя. Сегодня Ты даешь слово, а завтра нарушаешь его, делаешь или говоришь то, за что безумно стыдно и не поддается рациональному обоснованию, идешь против всего мира, чтобы потом пойти против себя. В любви я открыл себя и как подлинно творческую натуру, способную не только копировать то, что вижу, но и создавать то, смысл чего мне не понятен. Со временем любовь стала мне более понятной, но все же осталась стихией, не терпящей прекословия. Для меня любовь всегда была отлична от желания, и лишь иногда они пересекались необъяснимым для меня образом. То, что человек – существо любящее, можно было бы выразить и словами, что человек – чудо, несмотря на то, что не все чудеса приличествуют человечности.
Все это – и стыд, и любовь, и самосознание, я все еще продолжаю открывать в себе. С некоторого времени в моих мыслях все более важное место стало занимать то, что я должен или могу сделать, чтобы реализовать нечто, что можно было бы назвать способностями или предназначением. Поскольку и прямо сейчас я занимаюсь именно этим, а именно – пытаюсь, как говорили ранее, найти свое место, или, как стоило бы говорить сейчас – найти свое движение, свою скорость, или даже свое ускорение, то я в действительности соответствую определению человека как трудящегося или создающего существа. Мне более по душе последнее определение, ведь мы являемся людьми не постольку, поскольку способны выполнять работу, даже если это – изготовление орудий труда. Я – человек, поскольку способен сделать нечто принципиально новое, изобрести что-то, а не потому, что могу без конца повторять какую-либо, пусть и сложную последовательность действий. Эта направленность на будущее важна даже не потому, что именно она приносит прибыль мне и другим, или же способствует славе или власти, но лишь потому, что реализует собственно человеческое во мне. Человек – существо, определяющее себя в будущем через любовь, страх, смех, лень или что бы то ни было другое.
Однако, в конце, Ты можешь сказать мне, что я Тебя все же обманул. Я обещал писать Тебе о человеческом так, будто Ты могла бы толком и не знать, что это такое, а написал так, что понять мои слова без собственного человеческого опыта было бы нельзя. Потому я должен буду вернуться к более конкретному и глубокому прояснению, что же я подразумевал под стыдом, общением, дружбой, любовью, творчеством, открытием, особым чувством реальности мира, страхом, и прежде всего – страхом смерти, и вообще самосознанием. Вероятно, что я также забыл много важного, без чего я не мыслю себя, и тогда следует описать по возможности и это. Не менее важно и понять, как я вижу все это в другом человеке, а равно и другого во всем этом. Следовало бы и различить то, что определено во всем этом, как мое переживание, мой опыт или моя мысль, от того, что в нем сверх этого опыта. И тут вновь философское и человеческое показывают свою амбициозную направленность на то, чтобы открыть все заново. Но я вряд ли был бы разумен, если бы позволил бы себе обещать Тебе все это, ведь человеческое равно заключается и в ограниченности, а философское – в отбрасывании ненужного, а потому я буду лишь надеяться, что последующие письма удовлетворят Тебя в Твоих ожиданиях, к рождению которых причастны сказанные выше слова.

Задача для любителей астрологии

Wed, 08 Apr 2009 05:38:05 GMT

Сегодня день рождения Будды, Тамерлана и Гуссерля. Есть ли что-то похожее в них?

Счастье

Sat, 04 Apr 2009 15:54:40 GMT

Никогда не задумываешься, как счастлив. Есть руки, есть ноги, есть глаза. И только когда встречаешь героев, которые живут без этого, начинаешь ценить свое счастье.

ПИСЬМА О ФИЛОСОФИИ

Mon, 23 Mar 2009 09:50:02 GMT

ПИСЬМО ПЕРВОЕ. О НАЗВАНИИ ФИЛОСОФИИ
Мой друг, начиная писать Тебе там, где столь свойственно писать и всем, и никому, я испытываю блаженство оттого, что могу отказаться от всяческих требований к мысли помимо того, чтобы быть Тебе понятным. Мне не обязательно блистать перед Тобой эрудицией и не следует сильно заботиться о том, чтобы учесть совершенно все аспекты того, что и как уже о философии сказано. А потому я избегну многих общих мест речи о философии, которые, может, не всегда настолько обоснованны, чтобы посещать их без особого продумывания. Свобода моей речи, однако, имеет одно ограничение, которое радует меня – а именно, я не должен использовать слова или концепции так, будто они самоочевидны. Я много раз сталкивался с тем, что слабость мысли кроется за панцирями латинизмов или понятий, предстающих «священными коровами» речи. Поскольку от Тебя защищаться мне не нужно, я отброшу их, но, возможно, они иногда мне понадобятся, чтобы исправить походку, и тогда обязуюсь я внимательно рассмотреть используемый костыль. Стараться идти я буду сам, потому что чужие следы выдавать за свои нелепо, а воспринимать их как общую дорогу еще и опасно. Избегать исхоженных дорог, вместе с тем – не самоцель, иногда они даже удобны, к тому же эти письма не преследуют цели открыть новую трассу. Без всяких претензий я буду идти своим путем, даже если он будет лежать по чужим местам, ибо цель у меня – лишь добраться до Тебя. Но, может, именно поэтому мне удастся сказать о философии именно так, как о ней и стоит говорить.
Начать я хотел бы не с того, как философия возникла, а с того, чтобы было, если бы она не имела бы место. Мы так привыкли использовать слово «философия», что редко задумываемся, насколько случайна та мысль, которая посетила Пифагора, когда его спросили, кто он. Как известно, он ответил, что он – философ, потому что мудры только боги, а человек лишь может стремиться к мудрости, никогда не достигая ее вполне. Некоторые мои друзья считают, что эта мысль была столь удачна, что не могла не прийти к одному из мыслителей древности, слишком уж она удачна. Но мне кажется, что то, что ни в Китае, ни в Индии, ни в других богатых мудростью культурах такого не произошло, показывает, что все же такой вариант допустим. К тому же понять, что действительно мы подразумеваем, когда употребляем это понятие, по моему, лучше, представив себе, как бы мы мыслили без него.
Прежде всего, приходит в голову, что в таком случае те, кто называет себя философами, именовались бы мудрецами, или софистами, а возможно и софиологами. Тогда бы и речь их была мудрствованием, схватывающим сразу все, красивым и сжатым, практичным и метафоричным. Мудрость может быть простой и ясной, а может туманной и парадоксальной, но во всяком случае она монументальна, и на ней можно построить всю свою жизнь, возвысившись на этом пьедестале до величественного состояния. «Познай себя», «не делай другому, чего не хочешь себе», «соблюдай меру» – великие слова, которые нам и оставалось бы только повторять, поражаясь красоте их и относя их ко всему. Мы коллекционировали бы притчи и их интерпретации, и, быть может, отнеся к Сократу все, что делали его ученики, почитали бы его как бога мудрости, а свою цивилизацию называли бы сократической. Гораздо более вероятно, правда, что Платон бы и остался Платоном, а скептики – скептиками. Просто мыслители бы большее значение придавали результату, а не процессу, манифестации, а не исследованию, предмету, а не методу. В словах было бы больше веры, чем сомнения, спокойствия, чем желания, поэтичности, чем реализма. Сам же мыслитель был бы более автономен от других и мира, замкнут и самодостаточен. Впрочем, Ты можешь спросить меня – так ли уж что-то поменялось? Те, кто называют себя философами сегодня, часто отличаются как раз нелюдимостью и эгоизмом, и вместо изучения предмета презентируют себя. Да и мы сами, когда говорим, что человек расфилософствовался, подразумеваем, что человек говорит лишь для самого себя, словно бы Нарцисс, а также речет невразумительное, как пифия. Мне придется согласиться – даже теперь люди мало задумываются о том, почему быть мудрецом и быть философом – разные вещи, а если и задумываются, то считают, что быть философом – значит говорить все, что угодно, тогда как мудрецом – значит знать настоящую цену своим словам. Что ж, в этом случае было бы весьма прискорбно, что философия вообще появилась. Но думается мне, что люди, которые так говорят, все же путают философию с софистикой. «Философия» означает самоотверженность и ниспровержение догм, жажду и поиск истины, настоящий интерес к миру и к другим. Она – честное и благородное занятие, и именно потому так много нечестных и низких дел претендуют на ее звание. Ты можешь спросить меня, не попал ли я в ряды тех людей, которые столь долго занимаются своим делом, что спокойно на него и смотреть не могут, видя сплошь только совершенства. Я же спрошу в ответ, осмысленно ли стремится к истине, если я завтра понимаю меньше, чем сегодня, а верю глупым мнениям больше? Скажу еще – далеко не всегда так уж хороша философия. Иногда такое алкание мудрости разрушает человека, а иногда – и общество. Ведь ищущий может найти совсем не то или объявить, что искать нечего. Так что философия может быть и полезной, и бесполезной, и опасной. И, чтобы избегнуть случая, когда, ниспровергая, философ ничего не дает взамен, следует искать твердую почву, чтобы сделать следующий шаг. Но поговорим, впрочем, об этом позже, а сейчас посмотрим, что было бы, если бы мыслители стали использовать в качестве альтернативы софистике какое-либо другое слово, например, физика.
Это вполне допустимо, ведь первые греческие мыслители назывались физиками или физиологами, то есть говорящими о природе. Природой, конечно же, для них был не только окружающий мир, но и человек, описываемый с точки зрения материального начала. Но, понятное дело, если бы мыслители пошли по этой стезе, то идеализм оказался бы вытеснен в софистику, а рассуждения, связующие поступки и чувства человека с мерой и состоянием в его душе воды или огня, стали бы общим местом. В этом случае противостояние естествознания и гуманитаристики сформировалось бы гораздо раньше, а пропасть между ними оказалось бы гораздо шире. И пока физики думали бы, как объяснить из материального состояния мозга или души греков глагольные формы их языка, состязательность и демократию, человек и его жизнь оставались бы делом мудрецов. Вряд ли физика от этого более привлекла бы Сократа, а значит, и последователи его бы не занимались физикой, и Аристотель бы не только не написал Физику, но также и то, что было впоследствии названо Метафизикой. Если же он предпочел бы физику мудрости, Филипп не пригласил бы его учить своего сына, и Аристотель не имел бы столь впечатляющих возможностей для исследований. Разрыв связи между гуманитаристикой и естествознанием, как это не странно, сказался бы негативно прежде всего на развитии физики. Физика не могла бы заместить философию еще и потому, что последняя говорит об универсальном или наиболее общем, чем и связует не только исследования природы и человека, но и весь человеческий опыт. А потому, скорее, следует предположить, что мыслители стали бы себя называть диалектиками, а не физиками.
Диалектика, вначале бывшая техникой спора, а потом превратившаяся в искусство мысли, также как и логика, могла бы также претендовать заменить понятие философии, тем более, иногда она так и представала. Кроме того, диалектика в ходе развития философии выступила в настолько преобразованном виде, что вполне реально допустить, что такое преобразование могло произойти бы и на заре разворачивания человеческой мысли. Правда, вероятнее всего, в Греции все же сохранилось бы доминанта представления о ней как о технике мысли, согласующей все точки зрения в некую абсолютную позицию. В этом случае мыслители оказались бы менее склонны обращать внимание на отличие действительности от понятия, и в этом случае понятие объективности, сколь невозможное, столь же и необходимое для познания, обходилось бы вниманием. Возможно, тогда аналог гегелевской концепции, утверждавшей, что все действительное разумно и наоборот, высказан был бы уже греками, например, Платоном. Исследование мира стало бы разделом исследования мышления, и идеализм постепенно бы стал главенствовать в познании. В значительной мере так оно и получилось, но поскольку философия описывала исследование не только познания и опыта, но и того, что находится за его пределами, развивалось то, что впоследствии стало именоваться материализмом и объективизмом, но также скептицизм и номинализм. Кроме того, возможно ли понятие субъективности без понятия объективности? Если бы мы принимали мир безусловно только как он дан в опыте, смогли ли бы мы понять всю условность этого? Философия дает место претензии выйти за пределы мнений, и уж можно долго спорить, как можно было бы ограничиться лишь последними.
Наконец, понятие философии могло быть заменено также и понятием теории. В действительности, умозрение и философия – практически одно и то же, и, вероятно, не было бы ничего дурного в том, чтобы каждый ученый понимал, что если он занимается теориями, то он именно философствует. Вряд ли тогда бы и возникли бы впоследствии попытки отторгнуть философию от науки, свойственные позитивистской мысли. С другой стороны, вряд ли бы имелись тогда и философы, которые не разбирались бы в теориях конкретных наук. Что потеряли бы мы при этом, кроме пафоса? В действительности, в этом случае прояснился бы и язык, и концепции. Единственное, что потерялось бы – это тот спектр исканий, который не совпадает с теорией конкретных наук. Трудно знать все сразу, а потому допустимо, что большинство теоретиков лишь обобщали бы картину мира, свойственную отдельным наукам. Этот научный империализм сейчас свойственен наукам, а свойственен он именно потому, что позитивизм пытался конструировать науку без философии. Философия – это теория теорий. Отказ от нее – все равно, что отказ от единого языка, позволяющего многим общаться на равных. Физика, конечно, можно заставить выучить язык семиотики, а историка – химии, но все же было бы достаточно сложно выучить все языки и использовать их одновременно. А ведь кроме наук есть еще и искусство, и религия. Даже если бы философы стали называть себя просто учеными, а философию – эпистемой, или наукой, то вряд ли это позволило бы им говорить о всем многообразии человеческого опыта. Кроме того, есть аспекты исследований, которые постепенно становятся науками. Древние видели в философии мать всех наук, а значит – исток новых наук. Если бы ученые ограничивались бы только тем, что знают точно, по истине, то как бы возникли психология, социология или экономика? Откуда бы взялись предваряющие точную постановку вопроса размышления? Естественный язык – поистине кладовая всех форм опыта. Но пропасть между ним и языком науки, не будучи заполнена далеко не всегда корректными рассуждениями философов, вряд ли можно было бы просто так игнорировать. А потому стоит поставить вопрос и о том, смогла ли бы попросту состояться наука без философии. Не удивительно ли, что те культуры, которые не знали понятия философии, имели такие большие проблемы с поступательным развитием науки? Как бы мы ни определяли философию – как науку, или же как просто рефлексию повседневного опыта, она остается наукоучением не в меньшей мере, чем умозрением мировоззрения. Всеобщность философии такова, что она возвышается даже над разделением истинного и ложного, и этот статус – не только честь философии, но и ее долг. Пафос следует отбросить, но ответственность – нельзя. И следует понимать, что далеко не всегда философия является собственно философией, отвечая поставленным перед ней задачам. И если философия не справляется со своей задачей, то всегда найдется что-то – мифология, идеология или частная наука, которая займет ее место, как это ясно показывает история.
Перечисленные случаи, как равно и те, что я не перечислил, но подразумевал, показывают, что понятие философии оказалось действительно важным для формирования того мышления, которое у нас есть, хоть, возможно, и только потому, что мы мыслим лишь так, как можем. А мыслим мы философию как процесс универсального синтетического теоретического постижения мира и человека, с целью нахождения истины и ниспровержения ложных догм и мнений. И сколь трудна такая задача, столь же отвечает она назначению человека.

О цели

Tue, 17 Mar 2009 07:52:01 GMT

Достойная цель - уважать себя