151.

А обезьяны – с рождения монахи

152.

На барельефе сером Гамеш трет спину человеком

153.

Либерал – с утра, вечером – социалист, ночью – монархист

101.

Скрип выводит на поверхность, пока не появляешься мне Ты

102.

Тут отрицаний полон я, и в каждом – «нет» себе

53.

Шагами измеряет этот рай, дымя, брадатый стоматолог

54.

А океан подкрасться любит сзади, слегка пеня

55.

Когда навстречу пять красоток выходят, ожерельями звеня, все то, чего Ты хочешь – скрыться от них в бамбуковом лесу

1.

Остриями капель запахи прибиты к земле

2.

Ужас чужого убивает поэтику

3.

Некоторые места на земле кажутся более незнакомыми, чем иные планеты

Что важно делать, делай сейчас, завтра может не быть.

Это был философ. И это был человек, за которого меня принимали. Это было комплиментом всегда. Но я понимал, как я недостоин такого сравнения. Но иногда я узнавал, что даже некоторые мысли у нас были одни. Это не странно. Ведь он – мой учитель. На лекциях я прохаживаюсь по аудитории и говорю без конспектов потому, что так делал он. На семинарах я лаконичен (но не всегда) и иногда позволяю себе острую шутку потому, что так делал он. В размышлениях я все время возвращаюсь к тому, что значит философствовать, и предпочитаю вопросы ответам также поэтому. Но чтобы быть достойным этого сравнения, чтобы быть достойным этого учителя, я должен был бы сделать много большего.

Он все время спрашивал нас, стоило ли нам идти в философию. Можно было стать хорошим художником, предпринимателем, журналистом. Философией нужно заниматься, когда не можешь ей не заниматься. И всегда думать, что значит – философствовать. Он хотел сделать философию понятной и полезной. Он серьезно относился к этому, но глаза его всегда улыбались.

Когда мы начинали, он и был нашей философией. На первом курсе я всерьез принимал его фамилию за название предмета, и даже как-то расшифровывал, кажется, философский углубленный рациональный семинар. Мне не стыдно говорить об этом сейчас, потому что, наверное, я расшифровывал правильно.

Я старался с ним общаться, но все время попадал впросак. Его молчаливая улыбка и провоцировала мысль, и оценивала ее достоинство. Чтобы философствовать, нам нужно было преодолеть его молчание. И сейчас нам снова это нужно.

Мне кажется, он делал больше, чем получал признания. Он был важен для нас, но мы редко об этом говорили ему. В этом благоговейном молчании мы оценивали достоинство его мысли. Но сейчас об этом нужно говорить.